Неточные совпадения
—
Ты сама чувствуешь, бабушка, — сказала она, — что
ты сделала теперь для
меня: всей моей жизни недостанет, чтоб заплатить
тебе. Нейди далее; здесь конец твоей казни! Если
ты непременно хочешь,
я шепну слово брату о твоем прошлом — и пусть оно закроется навсегда!
Я видела твою муку, зачем
ты хочешь еще истязать себя исповедью? Суд совершился —
я не приму ее. Не
мне слушать и судить
тебя — дай
мне только
обожать твои святые седины и благословлять всю жизнь!
Я не стану слушать: это мое последнее слово!
— Вот что, Аркадий: если бы
мне осмелился такой, как Бьоринг, наговорить ругательств и ударить при даме, которую
я обожаю, то
я б и не знаю что сделал! А
ты стерпел, и
я гнушаюсь
тобой:
ты — тряпка!
Р. S. Проклятие пишу, а
тебя обожаю! Слышу в груди моей. Осталась струна и звенит. Лучше сердце пополам! Убью себя, а сначала все-таки пса. Вырву у него три и брошу
тебе. Хоть подлец пред
тобой, а не вор! Жди трех тысяч. У пса под тюфяком, розовая ленточка. Не
я вор, а вора моего убью. Катя, не гляди презрительно: Димитрий не вор, а убийца! Отца убил и себя погубил, чтобы стоять и гордости твоей не выносить. И
тебя не любить.
Это
ты прав, давно мечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот всё такого, как
ты воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а
я вас
обожаю!» Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдешь…
— Пеший конному не товарищ! Александра Семеновна, мы остаемся вместе и будем
обожать друг друга. А это генерал! Нет, Ваня,
я соврал;
ты не генерал, а
я — подлец! Посмотри, на что
я похож теперь? Что
я перед
тобой? Прости, Ваня, не осуди и дай излить.
— Только скажу
тебе откровенно, — продолжала она, — не во всех детях
я одинаковое чувство к себе вижу. Нонночка — так, можно сказать,
обожает меня; Феогност тоже очень нежен, Смарагдушка — ну, этот еще дитя, а вот за Короната
я боюсь. Думается, что он будет непочтителен. То есть, не то чтобы
я что-нибудь заметила, а так, по всему видно, что холоден к матери!
— Vingt ans! И ни разу не поняла
меня, о, это жестоко! И неужели она думает, что
я женюсь из страха, из нужды? О позор! тетя, тетя,
я для
тебя!.. О, пусть узнает она, эта тетя, что она единственная женщина, которую
я обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не будет, иначе только силой потащат
меня под этот се qu’on appelle le [так называемый (фр.).] венец!
—
Я все знаю, Алексис, и прощаю
тебя.
Я знаю, у
тебя есть дочь, дочь преступной любви…
я понимаю неопытность, пылкость юности (Любоньке было три года!..). Алексис, она твоя,
я ее видела: у ней твой нос, твой затылок… О,
я ее люблю! Пусть она будет моей дочерью, позволь
мне взять ее, воспитать… и дай
мне слово, что не будешь мстить, преследовать тех, от кого
я узнала. Друг мой,
я обожаю твою дочь; позволь же, не отринь моей просьбы! — И слезы текли обильным ручьем по тармаламе халата.
Здравствуйте, Александр Тарасович. Здравствуй, Херувимчик! Сегодня как-то особенно нарядно. Ах, какая прелесть! Хризантемы. Это мой любимый цветок.
Обожаю. (Поет.) И на могилу обещай
ты приносить
мне хризантемы…
— Когда
ты не захотел служить и ушел в маляры,
я и Анюта Благово с самого начала знали, что
ты прав, но нам было страшно высказать это вслух. Скажи, какая это сила мешает сознаваться в том, что думаешь? Взять вот хотя бы Анюту Благово. Она
тебя любит,
обожает, она знает, что
ты прав; она и
меня любит, как сестру, и знает, что
я права, и небось в душе завидует
мне, но какая-то сила мешает ей прийти к нам, она избегает нас, боится.
Лицом прелестна, как богиня
Или как будто б сам амур,
За все, за все
тебя я обожаю ныне,
А прежде все влюблялся в дур.
—
Ты у стенки любишь? — спросила она. — Хорошо, лежи, лежи. У, какие у
тебя ноги холодные!
Ты знаешь,
я обожаю военных. Как
тебя зовут?
— Конек-то золото! Об заклад бился. Видели вы, как скачет? Теперича
я с татар что захочу, то за него и возьму. Верно
тебе говорю, потому татарин хорошего коня
обожает до страсти!
Аматуров(вспылив даже). Что
ты мне говоришь: после! У ней на именинах стоял букет от него. Они давно уж,
я думаю,
обожают друг друга!
—
Я вижу,
ты скучаешь, бедняжечка, — сказала тетя, опускаясь на колени перед постелью; она
обожала Веру. — Признайся: скучаешь?
«Что, — говорит, — дядя Кромсай, рассуди
ты, какой
я неахтительный, что никто
меня очень не
обожает!
— Вот прелесть! Вот ангел! Божественная! Какие счастливицы эти седьмушки! Если бы она была у нас — вместо «финки» или «жабы»! Весь класс
обожал бы ее!
Я ничего не видела до сих пор лучшего в наших стенах:
ты и она! Она и
ты! О, как
я люблю вас обеих!
— Сегодня же ночью начну читать. Как девушки заснут у нас в подвале,
я зажгу огарочек и примусь за чтение. Только бы наши не увидели. А то засмеют. Беда. И то смеются. Говорят: «
Тебя барышня Рамзай
обожает». Срамота!
— Может быть, все…
ты… другие… Но не Феничка… Как вышла
я из лазарета, помнишь, как все обрадовались тогда, а она посмотрела так удивленно и говорит: «Какая
ты некрасивая стала, Наташа!
Ты уж
меня извини, — говорит, —
я тебя обожать больше не буду… Вон, — говорит, —
ты худая, желтая, глаза как плошки… А
я, — говорит, — красоту люблю…»
— Да коли
я люблю
тебя…
обожаю… Предметом своим выбрала… — оправдывалась вся красная от смущения Феничка.
— А доктора Николая Николаевича
ты не
обожала разве? А батюшку отца Модеста? А Антонину Николаевну, до
меня еще, когда была в «средних»? А барышню, что к начальнице ходит, массажистку? А? Не
обожала, скажешь? — И Наташа насмешливо и лукаво смотрела в заалевшееся от смущения Фенино лицо.
Я никогда не
обожала еще, Галочка,
я была слишком горда, но недавно-недавно… — тут вдруг прервала она: — Побожись
мне три раза, что
ты никому не выдашь мою тайну.
— Бывало, когда жив был, хорошо все это так было, тихо, весело… В будни дома сидишь, шьешь на девочку, на мужа. В праздники пирог спечешь, коньяку купишь; он увидит, — обрадуется. «Вот, скажет, Шурочка, молодец! Дай,
я тебя поцелую!» Коньяк он, можно сказать,
обожал… Вечером вместе в Зоологический, бывало, поедем… Хорошо, Танечка, замужем жить. О деньгах не думаешь, никого не боишься, один
тебе хозяин — муж. Никому в обиду
тебя не даст… Вот бы
тебе поскорей выйти!
— Господи! — шепчу
я. — Отче Николае Чудотворче, умоли за
меня, грешницу, Творца нашего, да поможет Он
мне! Не для радостей, не для удовольствия пришла
я на сцену, а чтобы мальчика, ребенка моего, поднять на ноги, работать наравне с мужем и на свой труд воспитывать сына и, если еще возможно, создать себе хотя маленькое имя на поприще искусства, которое
я обожаю…
Ты видишь все. Сделай же, чтобы люди поняли и оценили
меня…
— Кушку моего на променад поведешь. Что сливы-то выпучил? Он уличное гуляние
обожает… Через улицу, смотри, на руках переноси — извозчики у вас аспиды.
Ты мне за него головой отвечаешь.
— Если б
я не
обожала так Лизавету Петровну,
я бы не имела силы отдаться нашему делу. Все
меня проклинают теперь. Все
мне кричали:"
Ты бежишь от семьи, у
тебя нет сердца,
ты бросаешь все привязанности из-за какой-то химеры". А что же
мне семья! Моя семья — все люди!..
Моя обязанность покоряться отцу, которого
я обожаю, а воля его
тебе известна.
—
Ты мой ангел-хранитель —
я тебя обожаю!
—
Ты знаешь, — сказал Анатоль, — j’adore les petites filles: [ —
я обожаю девочек.] — сейчас потеряется.
— Глаза у
тебя, Левонтий, с искрой…
Я веселых очень
обожаю. Папаша
меня в заморские страны в вояж спосылает. Хочешь со
мной?